— А мне что, тоже креститься можно? — воспряла вдруг духом приунывшая было Лея.
— Ну ты же ведь не собака какая и не стингра там ваша, — заулыбался священник. — А что с другой планеты — ну так что с того? Мало ли где какой человек родится. Я и с епископами посоветовался — у нас, детка, тоже, знаешь, своя дисциплина, — все говорят, можно. Дело в другом — сама-то ты веришь ли в Бога или только чтоб с Володей своим встретиться, креститься надумала?
— А если не верю — так и не встречусь с ним, даже если крещусь, так, что ли? — спросила Лея, побледнев.
— Выходит, так, — откликнулся священник. Лея задумалась и спросила:
— А я после крещения уже не должна буду никаким анданорским богам поклоняться, даже кулямбу кровью поливать?
Батюшка с улыбкой потупил взор и сказал:
— Я про клумбы ваши ничего не знаю, но думаю, что нельзя. А ты откуда про веру нашу так много знаешь, Володя, что ли, рассказывал?
— Да, — отозвалась Лея. — Он мне и книжки про святых ваших давал читать в Москве. Мне понравилось.
— Это он молодец, — одобрительно кивнул батюшка. — Времени зря не терял.
Лицо у Леи вдруг стало отрешенно возвышенным, красивых губ коснулась грустная улыбка. Лея сказала:
— Хотя о чем это я, о каких богах, какой кулямбе! Я все о старом, а мне, должно быть, и жить-то несколько дней осталось.
«Меньше», — тихонько, словно собеседники могли его услышать, поправил Император, незаметно для себя сокрушенно кивая головой. Он сам был в полной мере захвачен патетикой беседы.
— Один Господь знает, сколько тебе жить осталось, красавица, — возразил священник. — Без Его воли у верующего человека и волос из головы не выпадет, поверь мне.
— Верю, — печально улыбаясь выразительными глазами и уголками губ, откликнулась Лея.
«Артан дэ варсадо», — все так же тихонько прошептал Император, что в вольном переводе на русский означало бы «Это уж вам дудки». «На Анданоре все решаю я, во всяком случае, до тех пор, пока душа не расстанется с телом», — подумал он, откидываясь на спинку трона.
— И что, мне правда все грехи простятся при этом, даже то, что я привезла болезнь на свою планету? — осторожно спросила Лея.
— Да. Ты становишься новым существом, начинаешь с чистого листа. Твоя прежняя история вся на этом окончится, — уверенно сказал батюшка.
— Я верую и хочу принять святое крещение, — негромко сказала Лея.
— Ну, что же, — удовлетворенно засуетился батюшка, начав что-то искать в складках рясы, и извлек оттуда, наконец, маленькую книжечку в засаленном, потертом кожаном переплете. — Сейчас, детка, я отыщу Символ Веры, ты его прочитаешь, да я и крещу тебя.
— Не утруждайте себя, батюшка, — со сложнопередаваемой смесью любви и чувства собственного достоинства в голосе откликнулась Лея, — я знаю.
И она начала, да еще на незнакомый Императору, явно церковный распев:
— «Верую во Единого Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли…» — И так до конца, без единой запинки.
Император радостно рассмеялся, увидев, как теперь уже у священника изумленно поднялись жиденькие седые брови, а рот чуть не открылся, удерживаемый растерянной улыбкой.
«Вот так-то! Знай наших!» — негромко прокомментировал выразительную сцену владыка Анданора.
— Доченька… Но откуда ты знаешь?! — в радостном недоумении воскликнул священник после финального «аминь».
— Володя читал при мне. Я запомнила, — скромно отозвалась Лея, и вида не показав, что довольна произведенным эффектом.
— Ну ты умница, — похвалил священник, широко улыбаясь. — Если будешь в Москве, смотри навести старика, не забудь!
— Хорошо, — с той же грустной улыбкой отозвалась Лея, опустив взгляд.
«Правильно, Лея, — так же невесело подумалось Императору, — верно ты рассуждаешь. В Москве тебе побывать более не придется».
— Только знаешь что, — сказал священник, — я же тебя Леей-то не могу крестить, нет у нас такого имени. То есть дальше ты Леей называться можешь, это не грех, но в молитвах должна упоминать себя с новым именем, христианским. Я вот думал, как тебя назвать… Знаешь, у тебя в жизни так много с любовью связано — и с Володей вот вы друг друга полюбили так… крепко… И Господь, сдается мне, тебя любит, коли меня к тебе за столько световых лет крестить прислал… Да и маму мою Любовью звали, а ты, если память моя меня не обманывает, вижу, на нее похожа… очень… Так что окрещука я тебя Любовью, если не возражаешь.
— Я согласна, — с покорной полуулыбкой отозвалась Лея.
— Ну, а как крещу, ты уж старайся, сколько там тебе Богом отпущено, поступать, говорить и думать как христианка, тогда точно попадешь в Царствие Христово и Володю там своего встретишь, — сказал священник, отведя взгляд чуть в сторону, и Император увидел, что он и сам хорошо понимает, насколько велика вероятность скорой кончины его духовной дочери.
Батюшка, вновь подняв глаза на Лею, спросил:
— Ну, а как надо жить как христианка, ты уже наверняка знаешь?
— Знаю, — улыбнулась Лея. — Я все «Жития святых» прочла, пока жила в Москве у Володи.
— Ну вот и умница, — заключил беседу священник и начал приготовление к таинству, а затем и само крещение.
Император, затаив дыхание, следил за всеми его действиями с неизъяснимой печалью и особенно острым сейчас осознанием собственного одиночества и, что ли, потерянности какой-то, заполнившими его сердце.
«А все-таки жить тебе, раба божья Любовь, осталось не более земного часа», — подумал Император, глядя на пол тронного зала, где все еще сидело трехмерное изображение узницы. Священник закончил обряд и покинул камеру — и это сам Император нажатием кнопки распахнул перед ним стену, когда тот поднялся, чтобы уходить. Напоследок батюшка благословил Лею и, поцеловав ее в щечку, удалился. Теперь заключенная была одна. И жить ей оставалось не более земного часа. А через крохотные вентиляционные отверстия в камеру заключенной уже подавался не имеющий цвета и запаха газ, заставивший Лею, сладко позевывая, устроиться поудобнее, насколько это возможно на гладком полу, чтобы немного вздремнуть. Девушка думала, что это беседа со священником ее так утомила с непривычки. Император нажал на кнопку, и изображение исчезло, оставив сидевшего на троне Императора во всей полноте его одиночества.
Глава 39
НАВЕКИ ВМЕСТЕ
Прошло всего десять танов, или по-земному около получаса времени, как Император готов был сообщить Лее и Володе о своем решении. Спящие пока пленники уже висели друг напротив друга, вмурованные в изменяемые стены возле его трона. Решение далось Императору не легко — в прошедшие дни он долго и напряженно вынашивал наилучший вердикт. Прежде всего Владимир, вызывавший своей довольно-таки героической судьбой симпатию Императора, и так уже вознагражден — он как-никак спас родную планету от самой страшной участи — от хокса. Лею, влюбленную в земного партизана, должно было порадовать то, что ее смерть будет не только быстрой и безболезненной, но еще и одновременной с гибелью любимого, да к тому же от руки самого Императора, не возбранившего ей даже принять веру своего мужа.
Пять дней назад, на радостях от прекращения мора, владыка Анданора подумывал было даже сохранить этим двум влюбленным жизни, но Ктор переубедил его — Император не смог не согласиться с его доводами касательно того, что нельзя проявлять излишнюю мягкость по отношению к губителям такого количества народа. Ведь как ни крути — если бы не эта пара, эпидемии бы не было. Семьдесят шесть тысяч пятьсот двадцать три анданорца — на самом деле или девять тысяч триста двадцать восемь — по данным статистики. И так и так — слишком много. Лею, конечно, тоже было жалко, она была весьма симпатичной девчонкой, — сейчас ее спящее обнаженное тело было вмуровано в стену ниже пояса, а также кистями рук и скальпом — Император придирчиво осмотрел ее, подойдя вплотную. Судя по выражению лица Леи, ей снился сейчас захватывающий и счастливый сон.
